Джаянанда дас
Уже стало привычным сравнивать современность - конец двадцатого века - с концом века девятнадцатого. Многие общественные процессы и явления духовной жизни нашего времени имеют свои параллели в прошлом. В поисках ответов на вопросы, которые ставит перед нами жизнь, сегодня многие обращаются к опыту философов, общественных и религиозных деятелей, живших в конце девятнадцатого - в начале двадцатого века (благо есть к кому обращаться). Но даже на фоне этой замечательной плеяды мыслителей выделяется могучая фигура Льва Николаевича Толстого, в значительной степени олицетворяющего собой Россию.
В марте 1995 года в Институте научной информации по общественным наукам РАН (ИНИОН) открылась книжная выставка «Мыслители XX века». Сразу у входа посетителей встречали два стенда: один из них был заполнен собранием сочинений Л.Н.Толстого, второй - переводами и комментариями Бхактиведанты Свами Прабхупады к древнейшим на земле книгам, священным писаниям индуизма - Ведам. Такое соседство не случайно. Оно подчеркивает как сопоставимость масштаба двух великих мыслителей, так и схожесть характера их мировоззрений. А если вспомнить, что во время своего последнего визита в Индию Виктор Черномырдин принимал участие в церемонии открытия памятника русскому писателю, становится понятно, что слова ТОЛСТОЙ, РОССИЯ и ВЕДЫ стоят рядом отнюдь не случайно.
Сегодня многие пытаются реконструировать комплекс дохристианских верований и взглядов на мир древней Руси (примером могла бы служить книга «Русские Веды» А.Барашкова). Существуют достаточно серьезные археологические (например раскопки в Аркаиме, Синташте) и лингвистические данные, подтверждающие бытование на территории древней Руси если не ведической цивилизации, то ее отголосков. Для России это времена, можно сказать, доисторические. Но и в историческое время прослеживается тяга русских к Индии: можно вспомнить новгородского купца Афанасия Никитина, вспомнить, что с конца 16 века в Астрахани была колония индийских купцов. Там строились индуистские храмы, в Астрахань приезжал Петр I и заинтересованно беседовал с индусами.
Но есть и гораздо более глубокие, внутренние причины взаимного интереса двух великих народов, причины, не зависящие от геополитических реалий, экономических и культурных потребностей. Упрощенно сходство русской и индийской души можно выразить такими словами: «Для нас деньги - не главное».
Стефан Цвейг писал: «Раскройте любую из пятидесяти тысяч книг, ежегодно производимых в Европе. О чем они говорят? Женщина хочет мужа или некто хочет разбогатеть, стать могущественным и уважаемым. У Диккенса целью всех стремлений будет миловидный коттедж на лоне природы, с веселой толпой детей, у Бальзака - замок, титул пэра и миллионы. И, если мы оглянемся вокруг, на улицах, в лавках, в низких комнатах и светлых залах, - чего хотят там люди? - Быть довольными, богатыми, могущественными». Но в произведениях Толстого мы не найдем ничего похожего.
Русский и индийский тип национального характера отличает неудержимое стремление к духовным горизонтам. (По крайней мере, так было до недавнего времени, пока не начались упорные попытки привить чуждый русскому человеку культ золотого тельца). Толстой подчеркивал, что «это не есть плачевная слабость одного периода русской жизни или даже вообще русского человека, а это громадная, новая, не понятная Европе, понятная индийцу сила» (письмо Н.Н.Страхову 24 августа 1 875). В «Войне и мире» Пьер Безухов задается вопросом: «Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить, и что такое я? Что такое жизнь и что такое смерть? Какая сила управляет всем?» В «Казаках» Толстой устами Дмитрия Оленина ставит важнейший философский вопрос - философский не в отвлеченном смысле, а имеющий первоочередное значение для человеческой жизни: «Как же надо жить, чтобы быть счастливым, и отчего я не был счастлив прежде?» Толстого, как и всех выдающихся мыслителей России и Индии, никогда не удовлетворял ответ на этот вопрос секулярной западной цивилизации: «Спросите у кого хотите, у всех этих обитателей Швейцергофа: что лучшее благо в мире? И все, или девяносто девять на сто, приняв сардоническое выражение, скажут вам, что лучшее благо мира - деньги... Жалкий твой ум, жалкое то счастье, которого ты желаешь, и несчастное ты создание, само не знающее, что тебе надобно...» (Рассказ «Люцерн»)
Связь Толстого с Индией общеизвестна, но, как правило, освещается однобоко: влияние Толстого на национально-освободительное движение в Индии, переписка с Ганди и индийскими революционерами и т.д. Однако Толстой был не только неповторимым художником слова, но и выдающимся религиозным философом. В советские времена эта сторона жизни нашего великого земляка замалчивалась; официальная идеология отводила ему лишь роль «зеркала русской революции». В последние годы были проведены интересные исследования, доказывающие, что мировоззрение Толстого сложилось в значительной степени под влиянием классической индийской философии - философии Вед, которая наложила глубокий отпечаток на жизнь и творчество великого русского писателя.
Еще девятнадцатилетним юношей Толстой познакомился в 1847 г. в казанском госпитале с бурятским священнослужителем, от которого впервые узнал о сущности основного закона всех древних религий - закона ахимсы (ненасилия). Р.Роллан в книге «Жизнь Толстого» (Собрание сочинений, т.14,Л,1933, стр.328) придает большое значение этому факту и связывает с ним поступление молодого Толстого именно на факультет восточных языков Казанского университета.
Серьезно к углубленному изучению древней индийской философии, к старинным памятникам индийской культуры -Ведам и Упанишадам, к богатейшему эпосу и фольклору Индии писатель обратился в конце 70 - начале 80-х годов в поисках ответов на волновавшие его вопросы о смысле жизни, о назначении человека.
Важнейшая цель человеческой жизни - познать Бога, и истинное искусство должно служить этой задаче. В критическом очерке «О Шекспире и драме» Толстой отмечал, что «искусство... всегда было религиозное... Так это должно быть по существу дела и так это было всегда у всех народов: у египтян, ИНДУСОВ, китайцев, греков, с тех самых пор, как мы знаем жизнь людей». Древнейшие на земле литературные памятники - Веды, записанные, как гласит традиция, пять тысяч лет назад, направляют человека к богопознанию. О всепоглощающей любви к Богу слагали стихи поэты-бхакты, современники и ученики жившего 500 лет назад Шри Кришны Чайтаньи Махапрабху. Но с течением времени литература выродилась просто в средство приятного времяпрепровождения, стала бездуховной. Запись в дневнике Толстого от 6 июля 1890 года выражает недоумение писателя: «Как же может быть, чтобы это отправление надо было отыскивать позади за 5000 и за 500 лет, а у нас бы его не было?» В трактате «Что такое искусство?» Толстой опять подчеркивает, что «особенное значение придавали всегда все люди той части этой деятельности, которая передавала чувства, вытекающие из религиозного сознания людей, и эту-то малую часть всего искусства называли искусством в полном смысле этого слова... Всегда, во всякое время и во всяком человеческом обществе есть общее всем людям этого общества религиозное сознание того, что хорошо и что дурно, и это-то религиозное сознание и определяет достоинство чувств, передаваемых искусством. И потому у всех народов всегда искусство, передававшее чувства, вытекающие из общего для этого народа религиозного сознания, признавалось хорошим и поощрялось... Так это было у всех народов: у греков, у евреев, у ИНДУСОВ, египтян, китайцев; так это было и при появлении христианства». Споря с «передовыми» людьми (в то время таковыми считались придерживающиеся материалистических взглядов), Толстой утверждал: «Условие искусства - новизна... Новизна же только в религии, так как религия есть самое передовое мировоззрение».
Писатель восхищался Ведами и считал форму, в которой они доносят знание о Боге, идеальной: «Гимны Ведов передают очень высокие чувства и, несмотря на то, вполне понятны нам теперь, образованным и необразованным... Если искусство есть передача чувств, вытекающих из религиозного сознания людей, то как же может быть непонятно чувство, основанное на религии, то есть на отношении человека к Богу? Такое искусство должно быть и действительно было всегда всем понятно, потому что отношение всякого человека к Богу одно и то же» («Что такое искусство?» ПСС. т.ЗО, с. 109).
Не только содержание художественных произведений Толстого можно считать ведическим, но и форма, в которую облекались замыслы писателя в значительной степени является отражением архитектуры ведических текстов.
Даже при поверхностном знакомстве бросается в глаза сходство древнейшей эпическом поэмы «Махабхарата» и такого величественного произведения Толстого, как «Война и мир». (Большинство исследователей признает, что «Война и мир» - эпическое произведение, хотя и глубоко своеобразное). В «Махабхарате» речь идет об отношениях между двумя царскими кланами, которые представлены пятью братьями Пандавами и сотней Кауравов. На фоне этого повествования, особенно в момент трагической кульминации - сражения на Курукшетре - разворачиваются размышления героев о мире и войне, о жизни и смерти. Толстой повторил такой подход как по форме (мир и война), так и по содержанию - отношение человека к миру-вселенной, к внутренней борьбе, которая происходит в каждом из нас. (Кстати, можно отметить, что М.К.Ганди, на формирование убеждений которого Толстой оказал огромное влияние, трактовал сражение Панда-вов с Кауравами как столкновение пяти чувств человека с сотней пороков). Веды называют человеческую жизнь «артхада», очень ценной, и призывают не упустить благоприятную возможность духовного развития. Для любимых героев Толстого также характерно движение, трансформация и возвышение их сознания. Например, Андрей Болконский, начав с жажды славы, идеализации Наполеона как олицетворения величия, осознает ничтожность своего идеала: «Так мелочен казался ему сам герой его, с этим мелким тщеславием и радостью победы, в сравнении с тем высоким, справедливым и добрым небом, которое он видел и понял». Перед глазами князя Андрея постепенно поднимается завеса майи'. Накануне Бородинского сражения ему «вся жизнь представлялась волшебным фонарем, в который он долго смотрел сквозь стекло и при искусственном освещении. Теперь он увидал вдруг, без стекла, при ярком дневном свете, эти дурно намалеванные картины». Он думает: «Слава, общественное благо, любовь к женщине, самое отечество - как велики казались мне эти картины, какого глубокого смысла казались они исполненными! И все это так просто, бледно и грубо при холодном белом свете того утра, которое, я чувствую, поднимается для меня». В конце-концов Андрей приходит к признанию «величия чего-то непонятного, но важнейшего!».
В произведениях писателя часто можно встретить такие ключевые понятия ведической философии, как метемпсихоз (переселение души), карма. [См. например рассказ «Карма», написанный Толстым в 1894 г. (ППС. т.31,с.47-56)].
Толстой читал классические ведические тексты: «Рамаяну» (в Яснополянской библиотеке до сих пор хранится двухтомное издание «Рамаяны» на французском языке с карандашными пометками Толстого), «Махабхарату». Особенно хорошо Толстой знал и любил шестую книгу «Махабхараты» - «Бхагавад-гиту». Она многократно упоминается в его дневниках и письмах. Так, в феврале 1908 г. Толстой писал индийскому ученому С.Р.Чителю: «Мне жалко было заметить, что вы думаете, будто я не соглашаюсь с основным положением «Бхагавад-гиты»... Я твердо этому верю и всегда стараюсь помнить об этом и поступать соответственно этому, а также говорить это тем, кто спрашивает у меня мнение, и высказывать это в своих сочинениях». Много цитат из «Бхагавад-гиты» Толстой включил и в составленный им «Круг чтения».
«Бхагавад-гита» - это наставления Шри Кришны, данные Им около 5000 лет назад Своему ученику Арджуне. Эту книгу называют квинтэссенцией ведической мудрости. В ней в сжатом виде изложены все основные идеи древнеиндийской философии, в том числе закон кармы и концепция перевоплощения. Основное внимание в «Бхагавад-гите» уделено описанию различных путей духовного самоосознания. В идеях этой великой книги черпали вдохновение Ганди и Гете, Эйнштейн и Торо. М. Ганди говорил: «Всякий раз, когда я нахожусь в затруднительном положении, я обращаюсь к моей Матери «Гите», и не было случая, чтобы она оставила меня без утешения». И Толстой в своих дневниках и записных книжках неоднократно отмечает благотворное влияние «Гиты» на состояние души. Так, в мае 1907 Лев Николаевич, испытывая душевный дискомфорт, обратился к словам Кришны. Пятого мая он сделал запись в блокноте: «Дурное расположение. Читал Будду и КРИШНУ. Думал хорошо». И уже через несколько дней (29 мая) его состояние совершенно изменилось: «Ничего не писал, кроме писем и переводов из Кришны. Жил очень хорошо все эти 4 дня. На душе рай. Помоги, Господи, не ослабевать».
Веды, несомненно, наложили отпечаток на творческий почерк великого русского писателя. Сотрудник издательства «Посредник» С.Н.Дурылин вспоминал: «Речь его была ярка, выразительна, точна, а между тем она была совершенно проста: тем же самым языком, каким он разговаривал с воронежским мужиком, он говорил и о Канте, и о Тютчеве, и о философии Веданты». А известный индийский писатель Пре-мчанд подметил, что у Толстого «некоторые рассказы достигают такой высоты, что является мысль, будто они взяты из Упанишад». И это не удивительно, так как во многие книги Льва Николаевича вошли сюжеты, почерпнутые писателем из ведической литературы.
Так, в «Первую русскую книгу для чтения» вошли следующие истории (из «Махабхараты», Пуран, «Панча-тантры» и пр.): «Голова и хвост змеи», «Тонкие нитки», «Лев и мышь», «Обезьяна», «Дележ наследства», «Обезьяна и горох», «Хорек», «Дойная корова», «Мышь-девочка», «Два купца», «Мужик и огурцы». Во «Вторую русскую книгу для чтения» вошли: «Удача», «Утка и месяц», «Мышь под амбаром», «Три калача и одна баранка», «Самые лучшие груши», «Сокол и петух», «Шакалы и слон», «Цапля, рыбы и рак», «Водяной и жемчужина», «Два брата», а также рассказ «Индиец и англичанин». В «Третью русскую книгу для чтения» вошли: «Слепой и молоко», «Царь и сокол», «Волк и лук», «Старик и смерть», «Птицы и сети»; в «Четвертую» - «Царь и рубашка», «Царь и слоны», «Отчего зло на свете». Хотя Толстой адаптировал эти рассказы для юного русского читателя, их мораль и индийский колорит сохранились и в переработанном варианте.
В яснополянской библиотеке среди личных книг Толстого я насчитал около ста сохранившихся материалов, свидетельствующих о глубоком интересе Толстого к Востоку. Около пятидесяти из них имеют прямой отношение к Индии и Ведам.
(К сожалению были обнаружены и факты пропажи. В изданной в 1960 году книге А.Шифмана «Толстой и Восток» говорится о книге Баба Премананд Бхарати «Шри Кришна. Господь Любви» (ВаЬа Ргетапапс) «Книга с пометками писателя сохранилась в яснополянской библиотеке»(29,с.221). В 1995 году в Ясной Поляне не удалось ни найти самой книги, ни получить каких-либо объяснений детективного исчезновения книги, которую Толстой ценил очень высоко и называл «превосходной», «прекрасной»).
В 1905 г. внимание Толстого привлек известный философ и общественный деятель Баба Бхарати - индийский кришнаит, отправившийся в 1902 году в Америку для проповеди учения Кришны. Он с большим успехом читал лекции в Нью-Йорке, Бостоне и других крупных городах, а в Лос-Анджелосе основал индуистский храм и стал издавать журнал «Свет Индии». Толстой с большим интересом читал этот журнал и присланную ему книгу Бхарати «Шри Кришна. Господь любви». В письме, адресованном Бхарати он пишет: «Я и ранее знал учение Кришны, но никогда не имел о нем такого ясного представления, какое получил по прочтении обеих частей вашей книги». Книга писателю настолько понравилась, что Толстой планировал перевести из нее изречения Кришны и истории, связанные с Его земной жизнью, для издания отдельной книжкой на русском языке. К сожалению, осуществить эти планы Толстой не успел, хотя и отводил философии Кришны большое место в своих теологических построениях. Об этом свидетельствует и запись биографа писателя Д.П.Маковицкого: 12 марта 1910 г. Лев Николаевич, обращаясь к А.Л.Толстой, сказал: «Если бы не было Кришны, не было бы нашего понятия о Боге. Наши христианские понятия духовной жизни происходят от древних, от еврейских, а еврейские - от ассирийских, а ассирийское - от индийских, и все идут ходом обратно: чем новее, тем ниже, чем древнее, тем выше».
Крупный российский исследователь М.М.Бахтин в одной из своих лекций отметил: «Жизнь Толстого была необычайно органической, с точки зрения индийских мудрецов - классической. Юность он посвятил наукам. В последующие годы предался кутежам и разгулу. В 35 лет женился и занялся приобретением богатства и славы. На склоне лет - отрекся от мирской суеты и посвятил себя служению Богу». Утверждая, что жизнь Толстого соответствует идеалам классического учения Вед, я рискую вызвать массу возражений, однако в жизни Л.Н.Толстого можно выделить несколько этапов, что находит параллели в учении Вед о четырех ашрамах (периодах жизни) и четырех материальных целях существования, достижение которых люди считают смыслом жизни.
Первая из четырех упомянутых целей жизни - кама (удовлетворение своих страстей). Как правило, в молодости люди живут только этим; молодой человек старается взять от жизни максимум возможного. Для того, чтобы обуздать страсти, Веды предлагают человеку с 5 до 20-25 лет пройти через стадию брахмачарьи, т.е. ученичества. Суть этого периода жизни не столько в получении информации, знаний, сколько в обучении контролю чувств. В это время ученик (брахмачари) воздерживается от половой жизни, поэтому сам обет целибата также носит название «брахмачарья».
У Льва Николаевича в детстве и юности не было возможности пройти эту школу. Он вспоминал о «добрейшей своей тетушке», которая «всегда говорила мне, что она ничего не хотела бы так для меня, как того, чтобы я имел связь с замужнею женщиной: «Ничто так не образует молодого человека, как связь с порядочной женщиной». Следствием такого воспитания явилась жизнь, которую Толстой описывает так: «Я убивал на войне, вызывал на дуэли, чтобы убить, проигрывал в карты, проедая труды мужиков, казнил их, блудил, обманывал... В это время я стал писать из тщеславия, корыстолюбия и гордости».
С возрастом, несколько поустав от бурной жизни, человек пытается построить себе «тихую гавань» в море житейских бурь. С образованием семьи на передний план выходит артха - забота о материальном благополучии. Этот этап Лев Николаевич отразил в следующих словах: «Вся жизнь моя сосредоточилась на это время в семье, в жене, в детях и потому в заботах об улучшении средств жизни... Я писал, поучая тому, что для меня было единой истиной, что надо так жить, чтобы самому с семьей было как можно лучше».
Веды также предполагают, что подавляющее большинство людей, пройдя стадию брахмачарьи, образуют семьи. Но грихастха (вторая стадия жизни), хотя и позволяет человеку ограниченные чувственные наслаждения и заботу об артхе (благосостоянии), регулирует его семейную жизнь, не позволяя потоку мирских утех выйти из берегов. Человек, строящий свою семейную жизнь на основании греха, без оглядки на Священные Писания, Ведами называется не грихастхой, а иным словом - грихамедхой. Жизненные установки грихастх и грихамедх совершенно различны. В частности, грихастха вступает в половые отношения только с женой и только для рождения детей (об этом впоследствии писал и Толстой). Главное - привнесение в жизнь семьи высшего смысла.
Разумный человек не может удовлетвориться полуживотной жизнью ради чувственного наслаждения и накопления богатства. И вот, по словам Толстого, «начинают находить минуты недоумения, остановки жизни, как будто я не знал, как мне жить, что мне делать, и я терялся и впадал в уныние. Но это проходило, и я продолжал жить по-прежнему. Потом эти минуты недоумения стали повторяться чаще и чаще и все в той же самой форме. Эти остановки жизни выражались всегда одинаковыми вопросами: Зачем? Ну, а потом?
Сначала мне казалось, что это так - бесцельные, неуместные вопросы. Мне казалось, что это все известно и что, если я когда и захочу заняться их разрешением, это не будет стоить мне труда, - что теперь только мне некогда этим заниматься, а когда вздумаю, тогда и найду ответы. Но чаще и чаще стали повторяться вопросы, настоятельнее и настоятельнее требовались ответы, и как точки, падая все на одно место, сплотились эти вопросы без ответа в одно черное пятно...
Вопросы казались такими глупыми, простыми, детскими вопросами. Но только что я тронул их и попытался разрешить, я тотчас же убедился, во-первых, в том, что это не детские и глупые вопросы, а самые важные и глубокие вопросы в жизни, и, во-вторых, в том, что я не могу и не могу, сколько бы я ни думал, разрешить их. Прежде чем заняться самарским имением, воспитанием сына, писанием книг, надо знать, зачем я это буду делать. Пока я не знаю - зачем, я не могу ничего делать. Среди моих мыслей о хозяйстве, которые очень занимали меня в то время, мне вдруг приходил в голову вопрос: «Ну, хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губернии, 300 голов лошадей, а потом?..» И я совершенно опешивал и не знал, что думать дальше. Или, начиная думать о том, как я воспитываю детей, я говорил себе: «Зачем?..» Или, думая о той славе, которую приобретут мне мои сочинения, я говорил себе: «Ну хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех писателей в мире, - ну и что ж!..»
Такое существование не может длиться вечно, оно попросту невыносимо. И тогда человек может попытаться привнести в свою жизнь дхарму. Дхарма - очень многозначное понятие, которое включает в себя, в частности, бескорыстный труд на благо других. Благодаря этому появляется ощущение смысла деятельности, но если под благом по-прежнему подразумевается удовлетворение чувств (пусть и не своих), то смысл окажется иллюзорным. В свое время Толстой начал заниматься благотворительностью, старался помочь московской бедноте, стал трудиться на ниве народного просвещения... Только усилия эти не приносили ни желаемого результата, ни удовлетворения. Чем дальше, тем чаще внутренний голос говорил: «Не ныне - завтра придут болезни, смерть (и приходили уже) на любимых людей, на меня, и ничего не останется, кроме смрада и червей. Дела мои, какими бы они ни были, все забудутся - раньше, позднее, да и МЕНЯ не будет. Так из чего же хлопотать? Как человек может не видеть этого и жить - вот что удивительно!»
Веды рекомендуют в этом возрасте (около 50 лет) принять образ жизни ванапрастхи, т.е. отказаться от большинства «радостей» семейной жизни, уделяя внимание преимущественно решению вопроса о трансцендентном смысле жизни. Суть этого вопроса Лев Николаевич выразил предельно ясно: «Есть ли в моей жизни смысл, который не уничтожался бы неизбежно предстоящей мне смертью?»
Описывая свое состояние в то время, Толстой пересказал притчу из санскритского назидательного сборника II века до н.э. «Панчатантра»: «Спасаясь от зверя, путник вскакивает в безводный колодезь, но на дне колодца видит дракона, разинувшего пасть, чтобы пожрать его. И несчастный, не смея вылезть, чтобы не погибнуть от разъяренного зверя, не смея и спрыгнуть на дно колодца, чтобы не быть пожранным драконом, ухватывается за ветви растущего в расщелинах колодца дикого куста и держится на нем. Руки его ослабевают, и он чувствует, что скоро должен будет отдаться погибели, с обеих сторон ждущей его; но он все держится, и пока он держится, он оглядывается и видит, что две мыши, одна черная, другая белая, равномерно обходя стволину куста, на котором он висит, подтачивают ее. Вот-вот сам собой обломится и оборвется куст, и он упадет в пасть дракону. Путник видит это и знает, что он неминуемо погибнет; но пока он висит, он ищет вокруг себя и находит на листьях куста капли меда, достает их языком и лижет их. Так и я держусь за ветки жизни, зная, что неминуемо ждет дракон смерти, готовый растерзать меня, и не могу понять, зачем я попал на это мучение. И я пытаюсь сосать тот мед, который прежде утешал меня; но этот мед уже не радует меня, а белая и черная мышь - день и ночь - подтачивают ветку, за которую я держусь. Я ясно вижу дракона, и мед уже не сладок мне. Я вижу одно - неизбежного дракона и мышей, - и не могу отвратить от них взор. И это не басня, а это истинная, неоспоримая и всякому понятная правда».
Как же жить дальше в таком положении? Проведя своеобразное исследование, Толстой нашел, что для людей его круга есть «четыре выхода из того ужасного положения, в котором мы все находимся.
Первый выход есть неведение. Он состоит в том, чтобы не знать, не понимать того, что жизнь есть зло и бессмыслица. Люди этого разряда - большею частью женщины, или очень молодые, или очень тупые люди... Они не видят ни дракона, ожидающего их, ни мышей, подтачивающих кусты, за которые они держатся, лижут капли меда. Но ... от них мне нечему научиться, нельзя перестать знать того, что знаешь.
Второй выход - это выход эпикурейства. Он состоит в том, чтобы зная безнадежность жизни, пользоваться покамест теми благами, какие есть, не смотреть ни на дракона, ни на мышей, а лизать мед самым лучшим образом, особенно если его на кусте попалось много... Тупость же воображения этих людей дает им возможность забывать про то, что не дало покоя Будде, - неизбежность болезни, старости и смерти, которая не нынче-завтра разрушит все эти удовольствия. То, что некоторые из этих людей утверждают, что тупость их мысли и воображения есть философия, которую они называют позитивной, не выделяет их, на мой взгляд, из разряда тех, которые, не видя вопроса, лижут мед...
Третий выход ... состоит в том, чтобы, поняв, что жизнь есть зло и бессмыслица, уничтожить ее. Так поступают редкие сильные и последовательные люди... И людей из нашего круга, поступающих так, становится все больше и больше...
Четвертый выход есть выход слабости. Он состоит в том, чтобы, понимая зло и бессмысленность жизни, продолжать тянуть ее, зная наперед, что ничего из нее выйти не может».
«И вот, - пишет Толстой, - я, «счастливый» человек (А действительно, чего, по мирским понятиям, ему не доставало для счастья? У него было все: деньги, мировая слава, жена, дети...) вынес из своей комнаты шнурок, где я каждый вечер был один, раздеваясь, чтобы не повеситься на перекладине между шкапами, и перестал ходить с ружьем на охоту, чтобы не соблазниться слишком легким способом избавления себя от жизни»
Не знаю, к сожалению, или наоборот, но такой способ свести счеты с жизнью не поможет. Сам Толстой чувствовал, что «тут что-то не так. Где-нибудь я ошибся». Веды утверждают, что душа не прекращает существования со смертью тела, и самоубийца вновь рождается для бессмысленной жизни в очередном материальном теле, да к тому же в худших условиях. Те, кто знают это, как правило, делают целью жизни мокшу - освобождение от страданий материального существования. Чтобы порвать все мирские связи и материальные привязанности, человек принимает санньясу, которую иногда называют гражданской смертью. Санньяса - завершающий этап жизни, полностью посвященный интенсивной подготовке к уходу из этого мира. По существу, санньяси является странствующим монахом, странником, отказавшимся от каких-либо претензий на положение в обществе или на обладание чем-либо. Еще во время работы над «Войной и миром» Толстого привлекала возможность такой жизни. Третья часть романа заканчивается следующим описанием: «Княжна Марья припасла себе полное одеяние странницы: рубашку, лапти, кафтан и черный платок... В воображении своем она уже видела себя с Федосьюшкой в грубом рубище, шагающей с палочкой и котомочкой по пыльной дороге, направляя свое странствие без зависти, без любви человеческой, без желаний, от угодников к угодникам, и в конце-концов туда, где нет ни печали, ни воздыхания, а вечная радость и блаженство». В «Шримад-Бхагаватам» (1.2.2) мы можем прочесть об отречении великого святого Шукадевы Госвами:
«Когда он, не пройдя очищения священным шнуром и обрядов, предназначенных для каст, покидал свой дом, чтобы принять отречение от мира (санньясу), его отец Вья-садева, страшась разлуки с ним, воскликнул: «О сын мой!» Но лишь деревья, переживавшие ту же боль разлуки, эхом откликнулись на возглас убитого горем отца». Вот известный факт из жизни Толстого: 28 октября 1910 года между 4-5 часами утра он ушел тайком из Ясной Поляны. И только эхо, отраженное от деревьев «прешпекта» (въездной аллеи) могло ответить на крик Софьи Андреевны: «Муж мой!» Так произошло, по словам И.Бунина, «освобождение Толстого».